?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Беседу с Юрием Норштейном ведет Марина Дмитревская

Ю.Н. Понимаете, Марина, я человек неверующий. Я не принадлежу ни к какой конфессии. Но при этом я все время листаю Библию, туда окунаюсь. Я, конечно, недостаточно знаю ее, хотя часто цитирую, я не лезу туда за ответами, но, помимо того, что в истории искусства Библия расщепилась на множество произведений, она дает человеку чувство меры, соотнесенности. Вот сейчас говорят: цензуру отменили, теперь легко. Чепуха собачья! Без цензуры – это как без трения. Иначе будешь только скользить и падать. Без цензуры – это значит вместо реки лужа, ведь берега – это ограничения, цензура. Когда-то это давало Госкино. Я не говорю о кошмарах с фильмом «Комиссар», о том, как гонобобили Муратову, но я знаю случаи, когда режиссеры, входя в строгие берега, начинали по-другому мыслить. Так вот, в отсутствие Госкино, Библия дает эти ограничения, строгость.

М.Д. Но это высшая цензура. А низшая… Юрий Борисович, неужели вам кажется, что ее не стало?

Ю.Н. Конечно, это мнимая свобода. Я называю ее «рабством свободы». Покажите мне этого продюсера, который даст деньги просто так! Конечно, сегодня цензура денег гораздо сильнее и обременительнее той, прежней цензуры. Но сейчас я о той цензуре, которая пронизана высокой художественностью. Худсовет у нас на студии был очень строгим, я не помню случаев доносов. Думаю, что и Герман скажет, что худсоветы были благом, если сидели Авербах, Асанова...

М.Д. С 1960 по 1970-й в худсовете Ленфильма сидели Володин, Гранин…

...

М. Д. А потом наши дети выходят в большой мир компьютеров и уличного мата – и должны соотнести с этим мир Коваля и Казакова…

Ю. Н. Марина, я думаю, что если человек коснулся подлинного, то он защищен этим. Я не окунаю глаз в аудио-визуальный поток, мне там неинтересно. На самом деле подлинно действует внезапность озаренной метафоры, а это большая редкость. Мы проходим мимо пушкинских открытий, его внезапности. Ведь если вчитаться: «В салазки Жучку посадив, себя в коня преобразив… ему и больно и смешно…» Ну так свежо и так традиционно, что думаешь: действительно, сукин сын! «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет…» Да на черта мне эта визуальность, если я вижу здесь все с такой же силой, как в живописи импрессионистов! Трудность в том, чтобы остаться самим собой, не войти в этот слэнг, не срифмоваться, не приспосабливаться.

М.Д. Вы родились в Марьиной роще. Наверное, это то место, где хорошо владели «великим и могучим», в том числе матом. Как вы относитесь к тому, что наша современная драматургия широко использует уличное сквернословие? Каково ваше отношение к этому языку в искусстве?

Ю. Н. Я действительно из Марьиной рощи и матом владею, но не из трех слов, как нынче, а пользуюсь законченными оборотами и формами. В моей студии, когда меня слышат, иногда просят объяснить, что я имею в виду, поскольку в мате есть образные формы, своя метафоричность. Не будем возводить это в литературные достоинства, но это язык. А в искусстве это происходит от недостатка подлинного. Это легкий наркотик, который заменяет подлинно эмоциональное состояние, но убивает организм. Все же понятно, о чем говорить!

М. Д. Недавно в Интернете нам сообщили, что Новая драма хочет устроить провокацию и играть в некоей отдельной комнате спектакли, разрушающие нравственность. И что пускать будут по спец. пропускам...

Ю. Н. Это нездорово. А они сами хотят, чтобы их заразили раком, чтобы они выхаркивали свои легкие? Не хотят. Они хотят быть здоровыми и получать бабки-бабки-бабки любой ценой. А вот вы их заразите и скажите: антияд находится в другом месте, и ты должен будешь к нему пройти. И я посмотрю на их страдания, когда они будут знать, что они смертны не в какой-то отдаленности, а очень конкретно. На самом деле это удел трусливых людей, которые боятся жить по-настоящему.

Они не могут дать себе ограничения, те самые рембрандтовские ограничения, когда он срезает ненужное, чтобы увеличить силу внутренней энергии.

Дозволено на самом деле все. И когда Толстой написал Элен Курагину с такой откровенностью, вывернутостью, с какой может это cделать только Лев Николаевич, потому что от одного слова все так взвихряется, – так вот жена сказала ему: «Левушка, а ведь твой роман будут читать молодые девушки». И Левушка крутанул заднего. У него Элен и так написана столь откровенно, что сегодняшние литераторы, которые открывают все и даже то, чего нет, не достигают этой открытости, этой плоти, какая есть у Льва Николаевича. Но в качестве примера приведу все-таки Пушкина. У него в «Пиковой даме» есть описание, когда графиня раздевается после бала, а Германн стоит за шторой. И Пушкин пишет: «Германн явился свидетелем таинств ее отвратительного туалета. Булавки дождем сыпались к ее опухшим ногам». И употребляет слово «желтая» (кажется, нижняя юбка). Желтый цвет по-другому пахнет. Сегодня литератор писал бы про эту юбку в моче, измазанную экскрементами, а Пушкин умещает все в три фразы, делает это опосредованно, глазами Германна. Вот пускай литераторы сегодня посмотрят туда и посмотрят сюда – и выяснится, что сегодняшняя «откровенность» копейку стоит.

http://ptj.spb.ru/archive/45/sprouts-45/solnce-koshka-chinara-yainasha-sudba/

Profile

без прибора
dramsib
dramsib

Latest Month

September 2015
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930