dramsib (dramsib) wrote,
dramsib
dramsib

Categories:

«СОЛНЦЕ, КОШКА, ЧИНАРА, Я И НАША СУДЬБА…»

Беседу с Юрием Норштейном ведет Марина Дмитревская

Ю.Н. Понимаете, Марина, я человек неверующий. Я не принадлежу ни к какой конфессии. Но при этом я все время листаю Библию, туда окунаюсь. Я, конечно, недостаточно знаю ее, хотя часто цитирую, я не лезу туда за ответами, но, помимо того, что в истории искусства Библия расщепилась на множество произведений, она дает человеку чувство меры, соотнесенности. Вот сейчас говорят: цензуру отменили, теперь легко. Чепуха собачья! Без цензуры – это как без трения. Иначе будешь только скользить и падать. Без цензуры – это значит вместо реки лужа, ведь берега – это ограничения, цензура. Когда-то это давало Госкино. Я не говорю о кошмарах с фильмом «Комиссар», о том, как гонобобили Муратову, но я знаю случаи, когда режиссеры, входя в строгие берега, начинали по-другому мыслить. Так вот, в отсутствие Госкино, Библия дает эти ограничения, строгость.

М.Д. Но это высшая цензура. А низшая… Юрий Борисович, неужели вам кажется, что ее не стало?

Ю.Н. Конечно, это мнимая свобода. Я называю ее «рабством свободы». Покажите мне этого продюсера, который даст деньги просто так! Конечно, сегодня цензура денег гораздо сильнее и обременительнее той, прежней цензуры. Но сейчас я о той цензуре, которая пронизана высокой художественностью. Худсовет у нас на студии был очень строгим, я не помню случаев доносов. Думаю, что и Герман скажет, что худсоветы были благом, если сидели Авербах, Асанова...

М.Д. С 1960 по 1970-й в худсовете Ленфильма сидели Володин, Гранин…

...

М. Д. А потом наши дети выходят в большой мир компьютеров и уличного мата – и должны соотнести с этим мир Коваля и Казакова…

Ю. Н. Марина, я думаю, что если человек коснулся подлинного, то он защищен этим. Я не окунаю глаз в аудио-визуальный поток, мне там неинтересно. На самом деле подлинно действует внезапность озаренной метафоры, а это большая редкость. Мы проходим мимо пушкинских открытий, его внезапности. Ведь если вчитаться: «В салазки Жучку посадив, себя в коня преобразив… ему и больно и смешно…» Ну так свежо и так традиционно, что думаешь: действительно, сукин сын! «Прозрачный лес один чернеет, и ель сквозь иней зеленеет…» Да на черта мне эта визуальность, если я вижу здесь все с такой же силой, как в живописи импрессионистов! Трудность в том, чтобы остаться самим собой, не войти в этот слэнг, не срифмоваться, не приспосабливаться.

М.Д. Вы родились в Марьиной роще. Наверное, это то место, где хорошо владели «великим и могучим», в том числе матом. Как вы относитесь к тому, что наша современная драматургия широко использует уличное сквернословие? Каково ваше отношение к этому языку в искусстве?

Ю. Н. Я действительно из Марьиной рощи и матом владею, но не из трех слов, как нынче, а пользуюсь законченными оборотами и формами. В моей студии, когда меня слышат, иногда просят объяснить, что я имею в виду, поскольку в мате есть образные формы, своя метафоричность. Не будем возводить это в литературные достоинства, но это язык. А в искусстве это происходит от недостатка подлинного. Это легкий наркотик, который заменяет подлинно эмоциональное состояние, но убивает организм. Все же понятно, о чем говорить!

М. Д. Недавно в Интернете нам сообщили, что Новая драма хочет устроить провокацию и играть в некоей отдельной комнате спектакли, разрушающие нравственность. И что пускать будут по спец. пропускам...

Ю. Н. Это нездорово. А они сами хотят, чтобы их заразили раком, чтобы они выхаркивали свои легкие? Не хотят. Они хотят быть здоровыми и получать бабки-бабки-бабки любой ценой. А вот вы их заразите и скажите: антияд находится в другом месте, и ты должен будешь к нему пройти. И я посмотрю на их страдания, когда они будут знать, что они смертны не в какой-то отдаленности, а очень конкретно. На самом деле это удел трусливых людей, которые боятся жить по-настоящему.

Они не могут дать себе ограничения, те самые рембрандтовские ограничения, когда он срезает ненужное, чтобы увеличить силу внутренней энергии.

Дозволено на самом деле все. И когда Толстой написал Элен Курагину с такой откровенностью, вывернутостью, с какой может это cделать только Лев Николаевич, потому что от одного слова все так взвихряется, – так вот жена сказала ему: «Левушка, а ведь твой роман будут читать молодые девушки». И Левушка крутанул заднего. У него Элен и так написана столь откровенно, что сегодняшние литераторы, которые открывают все и даже то, чего нет, не достигают этой открытости, этой плоти, какая есть у Льва Николаевича. Но в качестве примера приведу все-таки Пушкина. У него в «Пиковой даме» есть описание, когда графиня раздевается после бала, а Германн стоит за шторой. И Пушкин пишет: «Германн явился свидетелем таинств ее отвратительного туалета. Булавки дождем сыпались к ее опухшим ногам». И употребляет слово «желтая» (кажется, нижняя юбка). Желтый цвет по-другому пахнет. Сегодня литератор писал бы про эту юбку в моче, измазанную экскрементами, а Пушкин умещает все в три фразы, делает это опосредованно, глазами Германна. Вот пускай литераторы сегодня посмотрят туда и посмотрят сюда – и выяснится, что сегодняшняя «откровенность» копейку стоит.

http://ptj.spb.ru/archive/45/sprouts-45/solnce-koshka-chinara-yainasha-sudba/
Tags: интервью, цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments